Святая Жанна и Святое Царство Духа

Автор: Дмитрий Мережковский     Категория: Книги

Скачать
Об авторе

I
Sancta lohanna, от Deum pro nobis.
Святая Жанна, моли Бога за нас!
Это говорят сейчас в христианской некогда, а теперь уже давно от Христа отступившей, хуже, чем языческой, – религиозно-несуществующей Франции, может быть, многие, но бессильные, потому что одинокие, никаким религиозно-общим судьбы страны решающим действием не соединенные верующие люди; или даже не говорят, а только шепчут, каждый про себя, чуть слышным тайным шепотом. Скажет ли это когда-нибудь снова христианская, ко Христу вернувшаяся Франция, внятно, громко, так, чтобы услышал весь мир? “Скажет”, – отвечают одни, может быть, слишком легко, потому что слишком этого хотят; а другие так же легко отвечают: “не скажет”, – может быть, тоже потому, что этого слишком не хотят. Но не лучше ли было бы для тех и других, прежде чем ответить на этот вопрос, глубже над ним задуматься, чтоб не услышать и тем и другим одного приговора: “ты взвешен на весах и найден очень легким”; глубже задуматься и, может быть, почувствовать всю грозную тяжесть вопроса не только для одной Франции, но и для всего христианского мира, потому что, если Жанна действительно Святая не одной из двух Церквей, Западной, а единой Церкви Вселенской, то она принадлежит всему христианскому миру; и еще потому, что если Жанна действительно спасла Францию, то спасла и Европу, так как в XX веке еще несомненное, чем в XV, что Европы нет без Франции и что спастись или погибнуть этой части Европейского тела, значит и всему телу погибнуть или спастись.
II
Две Святые: первая – бывшей, христианской, вторая – настоящей, от Христа отступившей, и, может быть, будущей, снова ко Христу вернувшейся Франции – св. Жанна и св. Тереза Лизьеская. Та не похожа на эту, как XV век на XIX.
“Всю мою вечность на небе я буду делать добро на земле”, -
могла бы сказать и Жанна, как Тереза. В этом, для них обеих главном и все в их святости решающем, сказанном Терезой и молча сделанном Жанной так, как, может быть, никто из святых никогда не говорил и не делал – в этом они больше, чем друг на друга похожи – они как бы в двух телах, двух Франциях, бывшей и будущей, одна душа.
Истинную душу свою потерять – значит для народа так же, как для человека, погибнуть, а найти – значит спастись. Пять веков, отделяющих Жанну от Терезы, бывшую христианскую Францию от настоящей, религиозно-несуществующей – все эти пять веков великой потери души, может быть, ничего другого не делала Франция, как только того, что потерянную душу свою искала. Найдет ли, спасется, или не найдет, погибнет – не будем отвечать и на этот слишком тяжелый вопрос слишком легко; прежде чем ответить, вспомним, как дважды на него уже ответила во времени и все еще, может быть, отвечает в вечности одна душа в двух телах: св. Жанна – св. Тереза. В этих только двух отвечает она так внятно для нас, близко к нам, как может быть, больше ни в ком из святых:
всю мою вечность на небе я буду делать добро на земле.
Путь всех святых – от земли к небу, от этого мира к тому; только у этих двух – обратный путь: от неба к земле, от того мира к этому. “Царство Мое не от мира сего” – это поняли св. Тереза и св. Жанна совсем не так, противоположно тому, как поняли почти все прочие святые, кроме ближайших учеников Господних. “Ныне царство Мое (еще) не от мира сего” – в мир еще не пришло, но уже идет и будет в мире; “Да будет воля Твоя и на земле, как на небе” – это обе они сказали и сделали уже во времени и все еще, может быть, говорят и делают в вечности.
Не потому ли от Церкви уходящий мир узнал и полюбил их обеих раньше, чем от мира ушедшая Церковь? “Мира Дитя Любимое”, L’ Enfant Cherie du Monde – этим именем Терезы можно бы назвать и Жанну. Обе любят “мир, лежащий во зле” и миром любимы обе, как, может быть, никто из святых.
III
Мира не покинули обе в крайнем зле его – войне. В первой войне, едва не погубившей Францию, а с ней и всего христианского мира – все потому же, потому что мира нет без Франции – родилась Жанна; а Тереза – до начала второй войны, большей, ближе еще приведшей весь христианский мир к самому краю гибели; до начала войны внешней родилась Тереза, а внутренне война уже началась для нее – как бы с нею уже родилась.
Жанна двумя мечами сражалась – духовным и вещественным; только одним духовным – Тереза, но так же бесстрашно и в таком же смертном бою, как Жанна.
“В детстве мечтала я сражаться на бранных полях. Помню, когда я училась французской истории, подвиги Жанны восхищали меня… Быть, как она, мечтала я и чувствовала в себе достаточно для этого силы. Мне казалось, что Бог избрал и меня для таких же великих дел, как Жанну”.
“Ты, Господи, сказал: “Не мир пришел Я принести, но меч”. Дай же мне Твой меч, вооружи на войну! “Надо сражаться, чтобы Господь даровал нам победу”, – сказала Дева Жанна, невеста Твоя. Так же, как она, буду и я сражаться до конца жизни моей за Тебя, Иисус!”
Вещий сон приснился ей, умирающей: будто бы не хватает солдат для какой-то великой войны. “Надо послать сестру Терезу”, – говорит кто-то. “Лучше бы я хотела пойти на святую войну!” – отвечает она, но все не идет и на эту войну, грешную. “О, если бы мне в Крестовом походе сражаться!” – воскликнула, вспоминая тот сон, и, помолчав, заплакала: “Да неужели же я так и умру на постели?”
Вещий сон исполнится с точностью: послана будет Тереза на войну, сначала самую грешную, а потом – на самую святую – в последний будущий Крестовый поход; вместе с Жанной обе Крестоносицы именно в той стране, откуда начался первый Крестовый поход за три века до св. Жанны и за восемь веков до св. Терезы.
Кто спас Францию в первой, едва ее не погубившей войне XV века, знают все – Жанна; а кто спас ее во второй войне XX века, знают, может быть, только “маленькой Сестры Терезы, Девы Окопов” маленькие братья, солдаты Великой войны. Первые молитвы шептались ей там, в огне и крови; святости первым венцом увенчано “Мира Дитя Любимое” там, в миру. “Надо бы нам поторопиться, чтобы голос народов нас не предупредил”, – говорили сановники Римской Церкви, когда зашла речь о признании Терезы святой. Но как ни торопились – не успели: голосом мира предупрежден был голос Церкви.
Первый певец Жанны, одна из первых жертв Великой войны, Шарль Пеги, писавший “Таинство любви Жанны ” в те самые дни (1898 г.), когда умирающей Терезе, будущей “святой Деве Окопов”, снился вещий сон о войне – не успел, но мог бы узнать, как никто, в этих двух Святых, Жанне и Терезе, одну святую душу Франции.
IV
“Жанна, смерть твоя спасает Францию”, – молится Тереза, живя и умирая в вещем сне. Францию не только спасла, но и спасает смерть Жанны.
Снова приди, спаси!
Кажется, теперь, в XX веке, спасение еще труднее и требует, если не большей, то уже совсем другой, новой святости, чем тогда, в XV веке. Если бы Жанна пришла сейчас, то около нее началась бы, может быть, внутренняя война между самими французами, более жестокая, чем та, с англичанами, внешняя, от которой едва не погибла Франция.
В той войне французы прозвали англичан “Годонами”, Godons, за вечную брань с хулой на имя Божие: “Cod damn”, а также – “Хвостатыми”, Coues, за то, что мучили они французов в их же собственной земле, как дьяволы в аду мучают грешников. Чувство суеверного ужаса, которым внушены эти два прозвища, слишком понятно: нечто, в самом деле небывалое за память христианского человечества, происходило в этой войне-нашествии – убийство одного народа другим в мертвом молчании всего христианского мира и Церкви.
“Люди с хвостами” кажутся нам нелепым вымыслом средних веков; но слишком памятен и нам ужас Великой войны – земного ада, где человек человеку был дьяволом, чтоб не задуматься, нет ли чего-то действительного в религиозном опыте христианства, олицетворяющем крайнее в человеке, нечеловеческое зло, в образе ада и дьявола.
Первое нашествие Годонов, Хвостатых на Францию – только детская игра по сравнению со вторым нашествием – Великой войной. Кончилась как будто война, а на самом деле, может быть, продолжается, и кажущийся мир – только перемирие накануне второй войны, величайшей и последней, потому и воевать было бы некому в третьей.
Между старыми и новыми Годонами разница та, что нашествие тех было внешнее, а этих – внутреннее; те были чужие, а эти – свои; те были народом, а эти всемирны, или, говоря о гнусном деле гнусным словом, “интернациональны”; тех были десятки тысяч – горсточка, а этих – миллионы, и с каждым днем плодятся они и множатся так, что кажется иногда, что скоро совсем не будет цельных людей – французов, немцев, англичан, а все будут только на одну половину людьми, а на другую – “Годонами”, “Хвостатыми”.
V
Вечная метафизическая сущность новых и старых Годонов одна – безбожие. Но старые – имя Божие хулят, потому что верят во что-то, а новым – и хулить нечего, потому что Бог для них ничто. Только тело народа убивали старые, а новые убивают и тело, и душу.
“Что же такое, Господи! Неужели же из Франции будет изгнан король и все мы сделаемся англичанами?” – спрашивал с отчаянием и ужасом один француз в 1438 году тогда еще никому почти не известную крестьянскую девушку Жанну. Если слово “король” заменить словом “дух” или “душа”, а слово “англичане” – словом “Годоны”, то в 1938 году француз, бывший участник Великой войны, мог бы спросить с таким же отчаянием и ужасом маленькую Терезу, “Деву Окопов”: “Что же это такое, Господи! Неужели же из Франции изгнана будет душа, убита, и все мы сделаемся Годонами, Хвостатыми?”
“Я изгоню чужеземцев из Франции!” Кто это говорит – св. Жанна в XV веке? Нет, св. Тереза в XIX, когда ни о каких “чужеземцах”, во Франции никто и не думает. Старых Годонов соединяет она пророчески с новыми; знает, что губителями Франции, “безбожниками”, Годонами могут быть не только чужие, но и свои.
“Желчью меня напоили дети мои:
Бог для них – ничто”, -
говорит устами Терезы в молитве к Жанне Франция.
Старые Годоны честнее новых. Те говорят: “война”, и что говорят, то делают; “мир”, – говорят эти и готовят вторую всемирную войну.
Видимы те, эти незримы. Очень трудно их узнать, а обличить невозможно. Кто посмел бы им сказать в лицо: “Хвостатые”, – того засмеяли бы. Только те из Годонов, кто поглупее, все еще прячут “хвосты” под одежду, а умные давно уже поняли, что незачем невидимого прятать, потому что сам Отец лжи спрятал их в свое небытие, переместил из нашей геометрии, земной, в свою, неземную, и только изредка, чтобы подразнить сходящих с ума от ужаса, высовывает кончик хвоста из того мира в этот, как черт Ивана Карамазова. – “Донага раздень его и, наверное, отыщешь хвост, длинный, гладкий, как у датской собаки”… Нет, ничего не отыщешь, кроме голой спины. – “Ты не сам по себе, ты – я… и ничего более!” – “По азарту, с каким ты меня отвергаешь, я убеждаюсь, что ты все-таки веришь в меня!”.
В том-то и сила Отца лжи, что его как будто нет, что он, по слову Августина, “есть не есть”, est non est. Нынче и добрые католики в него не очень верят. Ходит, гадит между людьми невидимый; ложью подтачивает истину – то, что есть – тем, чего нет.
VI
Что такое наших дней Годоны, лучше всего можно судить по Анатолю Франсу в книге его: “Жизнь Жанны “, написанной в те самые дни, когда писал и Шарль Пэги “Таинство любви Жанны ” и когда умирающей св. Терезе, будущей “Деве Окопов”, снился вещий сон о Великой войне.
Франс – такой же чистейший француз, как Рабле и Вольтер, но вместе с тем и Годон чистейший – в родной земле чужеземец, уже коммунистам, а значит, и Второму и Третьему Интернационалу сочувствующий, мнимо или подлинно – это несущественно для Франса, потому что все в нем мнимо-подлинно: “есть как бы не есть”.
Древних сатиров и фавнов недаром любит он с родственной нежностью: он и сам, как они, двуестественен – полубог, полузверь; в верхней половине тела – француз, человек; в нижней – Годон, Хвостатый.
Надо отдать справедливость гению Франса: первый понял он чудо годоновской незримости, первый обнажился перед всем миром с таким же невинным бесстыдством, как делывал это (о чем рассказывает сам) перед нимфами Булонского леса, где проходившие мимо лесные сторожа, узнавая в нем Академика, Бессмертного, скромно потупляли глаза. То же делает он и в книге о Жанне : так же перед Святою Девою обнажается, как перед теми лесными, грешными девами.
VII
“Мнимое безумие Жанны разумнее всей нашей мудрости, потому что это – безумие мучеников – то, без чего люди никогда не создавали ничего великого… Все государства, империи, республики строятся только на жертвах”. Это значит: “святая Дева Жанна – святая жертва за Францию”. Так говорит человек, француз, а вот что говорит Годон, Хвостатый: “Вечные галлюцинации делали ее неспособной различать истину от лжи”. Вечная ложь – “самообман” – одно из ее главных свойств. Все откровения Жанны – “вымысел некий”, fictio quaedam – соглашаются с Франсом, Годоном XIX века, судьи Жанны, отцы Святейшей Инквизиции, Годоны XV века. – “Все посланничество Жанны – лишь гордая, пагубная и богохульная ложь”. – “Вовсе не Жанна выгнала англичан из Франции; она скорее замедлила освобождение… Все поражения англичан объясняются очень естественно”, – заключает Франс.
Более стыдлив и осторожен знаменитый врач душевных болезней Жорж Дюма, ставящий в своем ответе Франсу диагноз о “клиническом случае” Жанны: “Если у нее и была истерия, то для того только, чтобы сокровеннейшие чувства ее могли воплотиться в небесных видениях и голосах… как бы открытая дверь, через которую входит в жизнь ее нечто божественное или то, что она считала божественным – вот что такое истерия Жанны”. В этом-то “или” – весь вопрос; здесь и проходит черта, отделяющая ложь от истины – то, что “есть как бы не есть”, от того, что действительно есть. Надо сделать выбор между тем и этим. Слишком осторожный ученый Дюма выбора не делает, но за него делает Франс. Книгу свою о Жанне кончает он явлением Жанны Ла Ферон, самозванки, второй Девы, более будто бы “святой”, чем первая. Эта вторая Жанна, явившаяся в 1449 году, в 1456 году оказывается, к радости всех Годонов, тогдашних и нынешних, в том числе и Франса, наложницей монаха-расстриги, содержательницей дома терпимости, “распутною девкою”.
“Дева-Девка”, Pucelle-Putain – звучит и в смехе Вольтера, как в брани английских ратных людей, Годонов с Орлеанских окопов. Но и Вольтер двуестественен так же, как Франс. “Девка”, – говорит Годон, Хвостатый; “мученица”, – говорит человек, француз. “Жанну сожгли на костре, но она имела бы жертвенник в те героические дни, когда люди ставили своим освободителям жертвенники”. Надо было бы опять сделать выбор между тем и этим. Но Вольтер его не делает, за него сделает Франс.
VIII
“Только одно гнуснее, чем суд над Жанной в 1431 году – ее оправдание в 1456 году”, – скажет не Годон, а француз наших дней. Можно бы прибавить: все почти “оправдания” – не только XV, но и следующих веков, гнуснее, чем осуждения. “Вы говорите, что вы – судьи мои; но берегитесь, как бы ваш суд не оказался неправедным, потому что я воистину Божия посланница”, – говорит Жанна судьям XV века; то же могла бы сказать она и судьям будущих веков. “Я себе кажусь Жанной на суде”, – скажет св. Тереза Лизьеская; участь обеих и в этом одна.
Старые Годоны честнее новых: те Жанну просто сожгли, а эти ставят ей плохенькие памятники, чугунные куклы, осеняют их в день ее годовщин самыми унылыми тряпками трех самых полинялых в мире цветов – Свободы, Равенства, Братства – и до следующего года сваливают вместе с прочим казенным хламом в полицейские участки Третьей Республики.
IX
Но самое, может быть, страшное – то, что Жанну судит и Церковь так же надвое, как мир, – то осуждает, то оправдывает, и второе хуже первого.
“Было ли дело ее Божеским или только человеческим, я не могу решить, – скажет в 1463 году, через семь лет после оправдания Жанны, знаменитый гуманист Эней Сильвий Пикколомини, будущий папа Пий II. – Некоторые думают, что люди, стоявшие тогда во главе Франции, разделившись вследствие победы врага и не желая подчиняться никому из своих, прибегли к военной хитрости, чтобы остановить успехи англичан, полагая, что небесное посланничество Девы будет полезно для власти… ибо кто из людей дерзнул бы воле Божьей противиться? – решили они поставить Жанну во главе военных сил”.
“Жанна была во всем удивления достойна, – скажет св. Антонин Флорентийский, почти современник Жанны, – но какой в ней действовал Дух – неизвестно. Думали, однако, что скорее Дух Святой”. Думали, но не знали наверное, Святой Дух или нечистый. Если этого не знают святые, то грешные люди тем более. “Имя Девы было столь велико и прославлено, что никто не смел ее судить ни в добре, ни во зле”, – вспоминает летописец тех дней. И “Мещанин Парижский” тех же дней: “Это было существо под видом женщины, которое называли “Девою”, а чем оно было на самом деле, Бог знает”.
Брат Ришар, францисканский монах, будущий духовник Жанны, при первой с нею встрече заклинает ее и кропит святой водой издали, чтобы узнать, от кого она – от Бога или от дьявола.
Этого никто не знает ни в миру, ни в Церкви, “какой в ней действовал Дух” – Святой или нечистый; что “входило через нее в жизнь” – действительно ли “нечто божественное или то, что она только считала божественным” – этого никто не может решить – ни папа-гуманист Пий II, ни св. Антонин в XV веке, ни знаменитый врач душевных болезней в XIX веке.
Только очень простые люди это решили раз и навсегда: “Жанна – величайшая после Богоматери Святая”. Легенды о ней распространяются по Италии, Фландрии, Германии – по всей Европе.
Ее почли Святою
За добрые дела…
Потом сожгли в Руане,
Но слух прошел в народе,
Что будет вновь жива, -
воскреснет, как Христос воскрес.
Это знают очень простые, малые люди в миру и только два великих человека в Церкви: целестинский монах Жерсон и архиепископ Эмбренский Жак Жэлю. Но от подозрительного по “ереси” Жерсона так же пахнет дымом костра, как от самой Жанны, а голос архиепископа Эмбренского прозвучит и умолкнет в мертвом молчании Церкви: “Чтобы посрамить всех, кто верит в Бога так, как бы не верит, угодно было… Царю царствующих и Господу господствующих помочь королю Франции… через воспитанную в навозе девочку”. Голос этот, хотя и никем тогда не услышанный – единственный вечный голос уже не Римской, а Вселенской Церкви.
X
“Жанна предана была огню… врагами Святейшего Престола”, – сказано будет Римскими судьями Жанны в 1909 году о судьях 1431 года. Большую несправедливость трудно себе и представить: вовсе не врагами Святейшего Престола судится Жанна в XV веке так же, как в XX, а самим же Святейшим Престолом, потому что нет никакого сомнения в том, что суд над нею по Римскому церковному законодательству правилен. Жанну судил и тогда не кто иной, как Римский Первосвященник в лице своего полномочного на суде представителя, Инквизитора Франции.
Жанна предана была огню за “ересь”; главная же ересь ее – в том, что она “непослушна” Римской Церкви, земной, Воинствующей: “Я пришла от Бога, от св. Марии Девы и от всех Святых – от Церкви Торжествующей. Только ей одной я была и буду послушна во всем, что делала и делаю”.
“Церкви земной и никакому на земле человеку ты не подчиняешься, а одному только Богу”, – сказано будет и в смертном приговоре над Жанной. “Церкви Воинствующей отказалась она подчиниться, вопреки Символу веры: “во единую Вселенскую (Католическую), Unam Sanctam Catholicam” – говоря, что между нею, Жанной, и Богом не может быть никакого посредника и признавая над собою не суд Церкви, а суд Божий”. “Жанна не верила ни прелатам, ни папе и никому в мире, говоря, что это (голоса и видения) имеет от самого Бога”. “Это я не от людей узнала, это мне сам Бог открыл”, – могла бы сказать и Жанна вместе с Франциском Ассизским.
“Когда же Бог, избравший меня от утробы матери моей… благоволил открыть во мне Сына Своего… я не стал советоваться с плотью и кровью (человеческой) и не пошел в Иерусалим… к Апостолам (в Церковь)”, -
могла бы Жанна сказать и вместе с Павлом (Гал. 1, 16-17).
“Я не поверил бы и самому Евангелию (Христу), если бы меня не побуждала к тому власть Церкви”, – этого Жанна не могла бы сказать вместе с Августином, потому что Церковь для нее – от Христа, а не Христос – от Церкви.
“Церкви я подчиняюсь, но Богу послуживши первому”. Больше, чем преобразование Церкви, реформация, в этих трех словах: “Богу послуживши первому” – в них переворот, революция. Это верно понял главный судья Жанны, епископ Бовезский Пьер Кошон. “Дело идет о том, чтобы сохранить целость святой католической веры, – пишет он главному инквизитору Франции Жану Граверену. – Истине дать воссиять может только Святейшая Инквизиция”.
Так же верно понял и Парижский университет, сообщая папе: “Жанна отказалась подчиниться какой бы то ни было власти духовной, даже самой высшей (папе)”; но “с помощью Божьей осуждена та, чьим ядом отравлен был почти весь христианский мир”.
Вот почему на трех концах мира вспыхнули почти одновременно три костра – Виклеффа, Яна Гуса и Жанны.

Метки: ,




Случайные записи

Оставить комментарий